Бернард Корнуэлл 
Рождество стрелка Шарпа

Приключения Ричарда Шарпа – 19

Бернард Корнуолл
Рождество стрелка Шарпа

Часть 1

Два стрелка притаились на краю поля. Один из них, со шрамом на лице и жёстким взглядом, оттянул назад курок винтовки, прицелился, но через мгновение опустил оружие.
— Далеко больно, — шёпотом объяснил он.
Второй был выше товарища и, хотя тоже носил ветхую зелёную куртку 95-го стрелкового полка, держал в руках не винтовку, а диковинное семиствольное ружьё.
— Из моей игрушки палить и подавно смысла нет, — он любовно погладил оружие. — Она хороша в ближнем бою.
— Выйдем — спугнём. Убегут, — тихо сказал первый.
— Интересно, куда? Тут поля кругом.
— Так что ты предлагаешь? Просто пойти и пристрелить?
— Почему бы и нет?
Майор Ричард Шарп снял винтовку со взвода:
— Ладно, пошли.
Друзья поднялись и медленно побрели к трём пасущимся волам.
— Не кинутся на нас, как думаешь, Пат? — опасливо спросил майор.
— Они же кастрированные, сэр, — ухмыльнулся полковой старшина Патрик Харпер, — Безобидны, как новорождённые мышата.
— У мышат не бывает таких рогов.
— Рога есть, зато кое-чего другого нет. Ему никогда не петь басом, если вы меня понимаете, сэр, — Харпер указал на одного из волов, — Вот этот, по-моему, жирнее остальных. Пожарить — самое то.
Выбранное им животное, не подозревая об уготованной ему ирландцем участи, мирно щипало травку.
— Я же не могу ни с того, ни с сего взять и шлёпнуть животинку, — нервно произнёс Шарп.
— Почему же «ни с того, ни с сего», сэр? Это — наш рождественский обед, — терпеливо увещевал его Харпер, — Поджаристые ростбифы, сливовый пудинг и вино. Сливы есть, вино тоже. Дело за говядиной и нутряным салом.
— Нутряное сало ты где собрался брать?
— У вола, конечно. Вокруг почек у него должно быть сала видимо-невидимо. Только для начала желательно, чтобы вы его грохнули. Так милосерднее.
Шарп подошёл к скотинке вплотную. У вола были большие скорбные глаза.
— Нет, Пат, я не могу.
— Один выстрел, сэр. Представьте, что он — француз.
Шарп навёл винтовку прямо в лоб животному. Вол печально вздохнул, и майор порывисто убрал оружие:
— Стреляй сам, Патрик!
— Этим? — Харпер взвесил на руке семистволку, — Я же ему всю башку разнесу.
— Ты же говорил, нам башка его без надобности? — огрызнулся Шарп, — Только мясо и нутряной жир. Валяй!
— Сэр, моё ружьишко годится лягушатников штабелями укладывать, а скотину забивать — извините.
— А я тебе винтовку дам, — с готовностью протянул ему оружие майор.
Харпер мгновение смотрел на винтовку, затем помотал головой:
— Э, нет, сэр. Я, понимаете ли, вчера перебрал немного. Руки трясутся и всё такое. Лучше уж вы, сэр.
Шарп нахмурился. Лёгкая рота с замиранием сердца предвкушала праздничную трапезу: мясо в подливке, пропитанный бренди пудинг…
— Чудно. — признался майор, — Я бы ни секунды не колебался, будь это лягушатник. Но это корова.
— Вол, сэр.
— Какая разница?
— Из него молока не выдоишь, сэр.
— Эх, так и быть, — Шарп шагнул к волу и, направив на него оружие, попросил, — Стой смирно, приятель.
На спуск не нажималось, и майор сообщил Харперу:
— Знаешь, я однажды тигра подстрелил.
— Жмите на курок, сэр, и в списке ваших охотничьих трофеев появится вол.
Шарп без раздумий избавлял от мучений раненых лошадей, и кроликов истребил немало, но сейчас палец закаменел на спусковой скобе.
— Мистер Шарп! Мистер Шарп! — донёсся с дальней стороны поля звонкий мальчишеский голос.
Шарп с облегчением отщёлкнул курок и повернулся. К нему со всех ног мчался прапорщик Чарльз Николз.
Николз только что прибыл в Испанию и всюду передвигался вприпрыжку, будто боялся, что война закончится без него.
— Не спешите так, мистер Николз! — крикнул ему Шарп.
— Полковник Хоган, сэр… — прапорщик тяжело дышал, — Хочет видеть вас, сэр. Лягушатники, сэр. Говорит, надо их остановить, сэр. Срочно.
Шарп повесил винтовку на плечо:
— С рождественской трапезой, старшина, придётся обождать.
— Как скажете, сэр, — отозвался Харпер.
Вол проводил их всепрощающим взглядом и склонил широколобую голову к траве.
— Хотели застрелить вола, сэр? — поинтересовался Николз.
— Ну, не задушить же.
— Я бы не смог, — застенчиво сказал юный прапорщик, — Мне их слишком жалко.
Николз преклонялся перед Шарпом и Харпером. Ещё бы! Кто в армии Веллингтона был известнее этих двоих? Они взяли Орла под Талаверой, прорвались через кровавый кошмар бреши в Бадахосе, отличились под Витторией.
Юноша до сих пор не мог поверить своему счастью. Ему выпала честь служить с настоящими героями!
— Как вы считаете, сэр, — осведомился он у Шарпа, — мы будем сражаться?
— Надеюсь, в ближайшие пару дней нет.
— Нет, сэр? — разочарованно переспросил Николз.
— Через три дня Рождество, — растолковал Шарп, — Согласись, досадно погибнуть в такой праздник?
— Ну… да.
Прапорщику исполнилось семнадцать, но выглядел он едва на четырнадцать. Он носил перелицованную шинель с чужого плеча. Матушка Николза нашила на ткань петли тусклого золотого галуна, подвернув и подшив слишком длинные для мальчишки рукава.
— Боялся, что не успею, — бесхитростно сознался он Шарпу, приехав в батальон неделю назад, — Обидно не успеть на войну.
— А по мне, наоборот.
— Что вы, сэр! — с жаром возразил Шарпу Николз, — Долг мужчины — воевать за родину.
Он всё делал с жаром, этот маленький прапорщик. Ветераны полка посмеивались над его рвением, да он не оскорблялся.
Шарпу он напоминал щенка. Влажный нос, хвост трубой и страстное желание вонзить во врага молочные зубы.
Только не в Рождество, мысленно простонал Шарп. Только не в Рождество! Майор молил Бога, чтобы Хоган ошибся насчёт французов. Рождество и убийства — не лучшее сочетание.
— Скорее всего, сражаться вам не придётся, — полковник Хоган неистово чихнул, высморкался в красный платок и сдул с карты крошки просыпавшегося табака, — Мои сведения могут оказаться ложными. Так и не прикончили вола?
— Нет. А откуда вы знаете о воле, сэр?
— Я же, как-никак, возглавляю разведку, — важно сказал Хоган, — Мне положено знать всё. Или почти всё. К примеру, я понятия не имею, по восточной дороге пойдут французы или по западной. Поэтому перекроем обе. На восточную я пошлю испанцев, а западную блокируете вы. Здесь.
Он постучал по карте пальцем около точки рядом с французской границей. Над отметкой рукой Хогана было начертано «Ирати».
— Вам там понравится, Ричард, — оскалился полковник, — Дыра редкостная. Лачуги и нищета.
Наверно, потому французы и направлялись туда. После разгрома под Витторией наполеоновские полчища драпали из Испании без оглядки. Тем не менее, на юге в их руках остались несколько приграничных фортов. Как донесли Хогану, один из гарнизонов надумал прорваться во Францию под Рождество, уповая на то, что в праздник англичанам, отяжелевшим от еды и выпивки, будет не до них. Французов следовало перехватить.
Враг мог воспользоваться двумя дорогами. Хоган предполагал, что лягушатники остановят свой выбор на восточной, широкой и удобной. Западная была гораздо хуже. Её-то полковник и вверил заботам Собственного принца Уэльского Добровольческого полка, которым в данный момент командовал Шарп. Полку надлежало прошагать по горным тропам и встретить Рождество в «редкостной дыре» под названием Ирати.
— В форте Окагавия больше тысячи поганцев, — просветил Шарпа Хоган, — Бони они ох, как не помешают. Надо их остановить.
— Едва ли они пойдут по западной дороге, сэр.
— Согласен с вами, — сказал полковник, — Однако, коль пойдут, вы их остановите, Ричард. Поджарьте пятки лягушатникам. Вы же ради этого вступили в армию, верно? Убивать французов. Так идите и убивайте на здоровье. Я хочу, чтобы вы выступили через час.
По правде, Шарп вступил в армию не для того, чтобы убивать французов. Его привёл в войска голод и недвусмысленный интерес, проявляемый к его персоне правосудием. Взяв шиллинг короля и надев шинель, человек становился недосягаем для закона. Так Ричард Шарп попал в армию. Его тридцать третий полк дрался во Фландрии, потом в Индии, где на поле битвы у местечка Ассайе Шарп получил первый офицерский чин.
С тех пор минуло много лет, большую часть которых Шарп провёл, сражаясь против французов в Испании и Португалии. Он носил зелёную куртку стрелка, но по прихоти судьбы командовал батальоном красномундирников. Ещё недавно Южно-Эссекский, теперь полк гордо именовался Собственным принца Уэльского Добровольческим, хотя чёрта с два кто-то из них добровольно покинул бы тёплые зимние квартиры со сговорчивыми местными девушками и потащился неизвестно куда по холоду.
Шарпа недовольство подчинённых нисколько не трогало. Армия — не курорт. Серым унылым утром колонна из четырёхсот двадцати двух человек шагала на восток.
Начался дождь, заполняя грязной, похожей на тусклую ртуть влагой канавки вдоль полей и борозды на тракте, пропаханные колёсами тяжёлых пушек. Армия Веллингтона нежилась в тепле и сухости, лишь полк Шарпа мок на стылой грунтовке, ведущей к седловине меж горных вершин, где Собственный принца Уэльского Добровольческий должен остановить улепётывающих лягушатников.
В то, что его полку придётся сражаться, Шарпу верилось мало. Сам Хоган, всеведущий глава разведки Веллингтона, сомневался в решимости французов прорываться под Рождество. А даже, если решатся, вероятнее всего выберут другую, более удобную и широкую дорогу. Так что Шарп рассматривал задание, как прогулку. Прогулку перед Рождеством.
Коль королю Георгу угодно, чтобы Шарп прогулялся в Ирати, ради Бога, от Шарпа не убудет. А, коль туда нагрянут лягушатники, им же хуже.
Полковник Жан Гуден хмуро следил, как спускают с флагштока триколор. Четыре года полковник командовал фортом Окагавия, и уходить отсюда было грустно. Очередное поражение, а их и без того хватало в жизни Гудена.
Окагавия тоже числилась в списке неудач: занюханный форт на дороге, забытой всеми, включая вездесущих гверильясов.
Да и в Париже о Гудене вспомнили не так давно. Кто-то из бюрократов с запозданием сообразил, что, пока родина в опасности, почти тысяча штыков прохлаждается на краю света.
Только треть от этой тысячи составляли солдаты гарнизона. Остальные были остатками разгромленной под Витторией армии: горстка драгун и пехота 75-го линейного полка. Сейчас они построились во дворе, вытягиваясь в струнку под тяжёлым взглядом командира, полковника Кайлю. Позади рядов пехоты с Орлов перед строем у телег сбились в кучу женщины и дети.
— Бабьё, — скривился Кайлю, подъехав к Гудену, — Мы, вроде, договорились оставить бабьё тут?
— Не договорились, — коротко бросил Гуден.
Кайлю хмыкнул, косясь на жмущихся друг к дружке женщин. Все они были жёнами и подружками гарнизонных лежебок. Многие качали на руках грудничков.
— Они же испанки! — воззвал к благоразумию собеседника Кайлю.
— Есть и француженки.
— Испанки, француженки… Они — обуза, Гуден! Залог успеха — скорость и натиск, а о каком натиске можно говорить с таким табором на закорках?
— Оставим, их убьют.
— На войне, как на войне, Гуден.
— Мы — французские солдаты, — твёрдо сказал Гуден, — а французский солдат не оставляет на смерть женщин и детей. Они идут с нами.
Гуден сознавал, что Кайлю абсолютно прав, что решение спасти от лютой смерти баб с ребятнёй может стоить жизни и им, и их мужьям, и остаткам полка Кайлю, но иначе поступить полковник не мог. Испанок, нашедших себе спутников жизни среди французских солдат и приживших от них детей, гверильясы не щадили. Нет, женщин Гуден бросить не мог.
— Мария, к тому же, вот-вот разродится, — добавил он, кивая на телегу, в которой лежала беременная испанка.
— Да хоть сама Дева Мария! — взорвался Кайлю, — Ваши бабы — обуза!
Видя, что его слова ничуть не поколебали седого полковника, он ядовито буркнул:
— Неудивительно, что вас, Гуден, зовут «Полковник Неудача».
— Вы забываетесь, — холодно зыркнул на него Гуден.
Он дольше, чем Кайлю, был полковником, а потому считался старше по званию. Остановка в карьерном росте имела свои жалкие преимущества.
— Я забываюсь? — хмыкнул Кайлю, — моими стараниями Франция получит боеспособных солдат, а не толпу бесполезных шлюх!
Он ткнул пальцем в сторону Орла, раскинувшего крылья над головами бойцов:
— Учтите, Гуден, если из-за вас он попадёт к врагу, я в лепёшку расшибусь, чтобы вы заглянули в дула ружей расстрельной команды!
Гуден тронул лошадь шпорами, направляя к воротам. «Полковник Неудача»? Так и есть. «Полковник Неудача».
Чёрная полоса началась ещё в Индии. Тринадцать лет назад пал Серингапатам, и с тех пор невезение преследовало Гудена. Другие получали награды, другие получали чины, а для Гудена даже полка не нашлось. Лишь убогий форт в медвежьем углу Европы. А вдруг удастся пробиться к своим, да вдобавок с Орлом Кайлю? Последний шанс Гудена реабилитироваться в глазах командования. Только стоит ли этот шанс жизней этих несчастных и их ребятишек?
Он улыбнулся своему сержанту:
— Открывай ворота. Когда выйдут последние, подожжёшь фитили.
— А женщины, мсье? — волнуясь, спросил сержант, — Женщин берём с собой?
— Куда же их денешь, Пьер? Берём, конечно.
Первыми выехали драгуны. Смеркалось. Идти Гуден надумал ночью, чтоб обвести вокруг пальца партизан, буде они появятся. За четыре года гверильясы ни разу не беспокоили гарнизон Окагавии, но сейчас вполне могли сунуться. В Испании осталось не так уж много французов, чтоб привередничать.
Гуден заранее распустил слухи о том, что его воинство намерено присоединиться к осаждённым в Памплоне соотечественникам. Купись на слух партизаны, они бы обложили тракт к Памплоне, и путь во Францию был бы свободен.
Гуден сомневался, что гверильясы обманутся, и очень надеялся, что никто из его людей не отстанет в пути, ибо пленных партизаны сжигали заживо, сдирали кожу, пытали. Такой войны Гуден не понимал и понимать не хотел, тем более, что приходилось скрепя сердце признать: из того, что делали гверильясы с французами не было ничего такого, чего французы не делали бы с гверильясами.
Через ворота промаршировала пехота с Орлом. Следом женщины.
Гуден дождался, пока сержант запалит фитили, и только тогда пришпорил коня. Отъехав метров на пятьсот, он остановился, чтобы увидеть, как погибнет укрепление, четыре года служившее ему домом.
Огонь достиг порохового погреба, и ночь озарила яркая вспышка. Секундой позже донёсся грохот, подхваченный эхом. Сила взрыва была такова, что тяжёлые крепостные орудия пушинками смело со стен.
— Если мы потеряем Орла, — сказал в спину Гудену подъехавший Кайлю, — я обвиню вас.
— Значит, будем оба молиться, чтобы у англичан не хватило ума перекрыть эту дорогу.
Язык пламени жадно лизали груду камней, несколько минут назад бывшую фортом Окагавия. Что там могло гореть?
— Меня волнуют гверильясы, — не унимался Кайлю, — Об англичанах позаботится генерал Пикар.
Таков был план. Предполагалось, что генерал Пикар выдвинется из Франции, из Сен-Жан-Пье-де-Пор, и займёт перевал. От Гудена требовалось лишь провести своих людей по сорокакилометровому отрезку мёрзлого просёлка от Окагавии до перевала.
Где их будет ждать генерал Пикар. В захолустной дыре под названием Ирати.
— Не такая уж и дыра, — пожал плечами Шарп, глядя вниз.
В слабых лучах садящегося солнца Ирати смотрелось вполне живописно. Скопление каменных лачуг на дне укромной долины у слияния двух ручьёв. Над халупами возвышался постоялый двор, дававший приют странствующему через перевал народу.
— Правда, жить бы я тут вряд ли согласился, — признал стрелок.
— Вы же не пастух, а они — пастухи, — заметил капитан д’Алембор.
— Пастухи — это хорошо, — усмехнулся Шарп, — По-рождественски. Там ведь были какие-то пастухи? Пастухи и волхвы, да?
— Точно, сэр, — подтвердил д’Алембор.
Капитан никак не мог свыкнуться с мыслью, что Шарп не получил никакого образования, а читать выучился, сидя в индийской темнице.
— Нам в приюте каждое Рождество читали эту историю, — вспомнил Шарп, — Приходил жирный поп с бакенбардами, как у того сержанта, которого накрыло картечью под Саламанкой. Мы сидели и слушали. Попробуй, зевни. Мигом Библией по башке прилетало!
— Ну, по крайней мере, после его уроков библейские истории для вас больше не тайна за семью печатями.
— Да где там. С Библией меня познакомил потом один шотландский полковник. Он читать меня по ней учил.
Шарп с капитаном шагали по северной дороге, ведущей от Ирати к французской границе. На южном просёлке Шарп отыскал отличную позицию для встречи драпающего французского гарнизона и теперь хотел увериться, что с тыла не ожидается никаких сюрпризов.
— Вам понравилась Индия? — полюбопытствовал д’Алембор.
— Жарковато, а жрачка такая, что лучше не знать, из чего приготовлено… Вообще, понравилось. В Индии мне довелось служить под началом лучшего полковника, которого только можно представить.
— Уэлсли?
— Нет, не Уэлсли, — покачал головой майор, — Носач — умница, конечно, но от его обхождения и замёрзнуть недолго. Тот полковник был лягушатником. История длинная и нудная, боюсь, заскучаешь, Далли. Да, служил я врагу. Уэлсли послал. А полковника того звали Гуден. Он был добр ко мне, даже во Францию хотел забрать. Грешен, я почти соблазнился.
Д’Алембор хотел было спросить, что стало с Гуденом, однако по опыту капитан знал, насколько трудно разговорить Шарпа. Даже на расспросы, как он захватил Орла, майор пожимал плечами. Повезло. Оказался в нужное время в нужном месте. Любой бы мог.
Ага, любой, держи карман шире, думал д’Алембор. Капитан за время службы с Шарпом свято уверовал в то, что, если и существуют на свете солдаты от Бога, то Ричард Шарп точно один из них.
Выбравшись на край долины, кумир д’Алембора достал подзорную трубу, дорогую, отделанную золотом и слоновой костью. На трубе красовалась табличка с дарственной надписью: «Жозефу, королю Испании и Индий, от его брата Наполеона, императора Франции» Шарп приложил прибор к глазу. Горы с Французской стороны затянул туман. Ронял со скалы сверкающие струи водопад. Редкие скрюченные деревца не слишком оживляли унылый пейзаж.
Сырая, холодная и суровая страна. Не лучшее место для встречи Рождества.
— Лягушатников не видать, — довольно сообщил капитану Шарп.
Хотя, стоп! Почудилось или на дальнем склоне, где тракт выныривал из расселины, обозначилось движение?
— Что там? — почуяв неладное, напряжённо спросил д’Алембор.
Нагромождение серых скал выплюнуло на тракт первые ряды солдат в серо-коричневых шинелях. Они шли из Франции. Шарп передал подзорную трубу д’Алембору:
— Скажи, что видишь, Далли?
Тот приник к окуляру:
— Ого! Бригада, не меньше, сэр!
— К нам идут, — заключил Шарп, — Видимо, посланы охранять перевал до подхода земляков из форта.
Светило наполовину скрылось за вершинами гор на западе. Прикинув расстояние от Ирати до колонны, Шарп предположил:
— Ночью идти не будут. Скорее всего, сделают привал.
— Не сегодня, так завтра придут. Нам не легче.
— Бочки, — со вкусом сказал Шарп.
— Бочки, сэр?
— На постоялом дворе, Далли, должно быть, бочек — завались. Мне нужны они все.
Потому что завтра враг будет сзади, и враг будет впереди, и победит тот, за кем останется дорога.
В Рождество.

Часть 2

Генерал Максимилиан Пикар был зол. Его бригада опаздывала. По его расчётам, они должны были занять Ирати в полдень, но его люди двигались, как сонные мухи, и к вечеру между бригадой и вожделенным Ирати лежала долина с крутыми склонами и пригорок. Проклиная подчиненных на все лады, генерал приказал располагаться на ночлег. Пусть болваны помёрзнут до утра среди камней вместо того, чтобы дрыхнуть в тёплых домах Ирати, раз не побеспокоились быстрей перебирать копытами!
Любви с их стороны ему это не добавит, иллюзий он не питал. Ничего, новобранцам, которых в бригаде было больше половины, закалка не помешает. Ночёвка на свежем воздухе подсушит мамочкино молоко у них на губах.
Топлива для костров имелось немного: несколько скрюченных деревьев, но сырая древесина не разжигалась, и новобранцы мёрзли, грызя холодный чёрствый хлеб, благо чистой воды в ручье рядом было вдоволь.
— Пару недель, и ударят морозы, — сказал Пикар.
— Паршиво, как в России, — скривился майор Сантон, начальник штаба бригады.
— По сравнению с Россией здесь рай, — возразил Пикар.
В России, впрочем, Пикар относился к немногим счастливчикам, которых катастрофа Великой армии коснулась лишь краешком, но он слишком привык к ослепительным улыбкам фортуны. Не то, что Гуден, выручать которого послали Пикара.
— Слюнтяй ваш Гуден, — высказался генерал.
Сантон удивлённо вскинул брови:
— Мой? Я с ним незнаком.
— Завтра, Бог даст, познакомитесь, — Пикар взял из костра ветку и раскурил трубку, — Очень многообещающе начинал. А после Индии олуха будто сглазили. Сказочное невезение! Для императора же главное достоинство солдата — удачливость.
— Удача — штука переменчивая, — хмыкнул Сантон.
— Не для Гудена. Болван проклят. Если он и 75-й не сможет вывести, клянусь, я брошу его гнить здесь.
Сантон покосился на северный склон:
— Надеюсь, его не поджидают англичане.
— Да и пусть. Сколько их может быть? Батальон? Моим гренадёрам их батальон на один зуб. А затем я займу Ирати. Что это за Ирати такое, кстати?
— Пастушье селение.
— Баранина и пастушки на Рождество, — облизнулся Пикар, — Прощальный привет Испании.
Генерал ухмыльнулся, предвкушая забаву. Пастушье село Ирати являлось вражеским селом, следовательно, можно было не церемониться. Пикар не боялся англичан. Наоборот, он надеялся, что в Ирати окажутся «ростбифники». Генерал считал, что его соплякам, многие из которых ещё не начинали бриться, надо дать попробовать на вкус победу, прежде чем Веллингтон перейдёт Пиренеи и вторгнется во Францию. По глубокому убеждению Пикара, отведав победы, юнцы обычно жаждут добавки.
В том-то и заключалась беда полковника Гудена. Он привык к поражениям. Пикар же привык к победам. Среднего роста, как сам император, Пикар был столь же безжалостен и целеустремлён. Только благодаря этим качествам он провёл свою уменьшающуюся бригаду сквозь снега России, взимая кровавую дань с преследователей-казаков.
Коль «ростбифники» дерзнут поутру встать у него на пути, он покажет им, как дерутся ветераны русской кампании. Они надолго запомнят Рождество в Ирати, не будь он генерал Максимилиан Пикар.
Шарп поморщился:
— Всё-таки есть что-то неправильное в драке под Рождество.
— Завтра Сочельник, сэр, — уточнил Харпер, как будто это что-то меняло.
— Ты приглядывай за Николзом, Пат, — попросил Шарп, — Я не хочу потерять очередного прапорщика.
— Мальчонка резвый, — произнёс Харпер, — Присмотрю.
Прапорщик Николз стоял в центре полка под двумя знамёнами. Собственный принца Уэльского Добровольческий построился в линию за пятьдесят шагов до сложенной из камней пирамиды, отмечающей границу. Верхняя точка перевала скрывала их от идущих с юга французов. За спиной красномундирников перевал полого спускался к деревне, а впереди склон был довольно крутым, и тракт делал крюк. Пока французы доберутся до бойцов Шарпа, английские пули успеют упокоить многих из них.
— Прямо, как кролей в капкане стрелять, — удовлетворённо кивнул Харпер, рассматривая участок дороги внизу, где французы будут, словно на ладони.
Неожиданное появление бригады противника с севера вынудило Шарпа перебросить полк сюда, оставив к югу от Ирати сторожевой пост.
Командовавшему пикетом капитану Смиту вменялось в обязанность оповестить Шарпа о приближении эвакуирующегося гарнизона Окагавии. Шарп понятия не имел, что ему тогда делать. Его полк очутится меж двух огней. Дай Бог, чтобы французы из форта задержались в пути. Дай Бог.
Бригада, впрочем, тоже не торопилась сниматься с места. Замёрзли, небось, ублюдки. В отличие от них, люди Шарпа провели ночь в тепле и успели позавтракать солониной с хлебом.
Шарп подул на иззябшие ладони. Что же французы не идут-то? Майор, собственно, никуда не спешил. Исключая возрастающую с каждой минутой опасность подхода лягушатников из Окагавии, чем позже бригада выступит, тем больше у Шарпа шансов удержать перевал до конца дня. Майора бил мандраж. Ему не терпелось проверить, сработает его ловушка или нет.
Завиток тракта, с верха которого так удобно расстреливать сверху французов, упирался в неглубокую ложбину. По её дну дорога шла до самого края долины, где ночевала бригада. На выходе из ложбины находились бочонки. Двадцать одна штука. Ёмкости, связанные по три и выставленные ряд за рядом, перегораживали тракт. Над бочками в скалах засели пятнадцать стрелков. Французы стрелков ненавидели. Сами они винтовками пренебрегали. Оружие, де, требовало большего времени для перезарядки, но Шарп винтовки любил. Дальнобойность искупала любые недостатки, а в бою дальнобойность могла изменить ход целого сражения.
Шарп оглянулся на деревню. До неё было около полутора километров. Полукилометром южнее стоял пост. Тревога сжала вдруг сердце Шарпа. Два километра. Донесёт ли сюда ветер предупреждающий выстрел Смита? Спокойнее, уговаривал себя майор, не будем волноваться о том, чего изменить не в силах.
— А вот и наши гости, сэр, — мягко выдохнул Харпер.
По лощинке шествовали французы. Немного, примерно рота. Элитная рота, гренадёрская, судя по высоким медвежьим шапкам. Как всегда на походе, мех был забран чехлами, а яркие плюмажи сняты и упрятаны в кожаные футляры на боках.
— Тридцать, — считал Шарп, — Сорок. Сорок пять. Гренадёры, Пат.
— Отборных послали вперёд.
— Отборным и угощение достанется отборное, — усмехнулся Шарп.
Гренадёры узрели бочонки и запнулись. Некоторые исподлобья озирали склоны, где затаились стрелки. Другие силились рассмотреть, что впереди, но Собственный принца Уэльского Добровольческий был надёжно прикрыт гребнем перевала, а Шарп с Харпером съёжились за каменной пирамидкой.
Офицер вышел из-за спин гренадёров, огляделся по сторонам и пошёл к бочкам.
— Твой счастливый день, парень, — тихо подбодрил его Шарп.
Гренадёры шатнулись назад, едва их командир достиг бочек. Он соблюдал осторожность, как всякий француз в Испании, но в ёмкостях, на первый взгляд, ничего опасного не было.
Офицер наклонился к ближайшему бочонку, подёргал пробку. Она не поддавалось, тогда он вынул саблю и остриём извлёк затычку. Макнув клинок в отверстие, он понюхал лезвие.
— Вино, — не в силах сдерживаться, подсказал ему шёпотом Шарп.
— Может, надерутся, сэр.
Убедившись, что в бочках спиртное, гренадёры рванулись к следующей тройке посудин. Пока гренадёры выясняли, что в бочках, их нагнали другие роты. Солдаты ставили первые три ёмкости на попа, вышибая прикладами крышки.
Гренадёры добрались до второй линии бочек.
— Земля вам пухом, — прошептал азартно Шарп.
Крайние бочки второй тройки были наполнены камнями, тогда как средний — до половины порохом, перемешанным со щебнем. Над порохом на пробитую под крышкой поперечину стрелок Хэгмен уложил тлеющий бикфордов шнур.
Никто из гренадёров не обратил внимания на крохотные отверстия, просверленные в бочонке для того, чтобы дать доступ воздуху. Французы, чуя выпивку, рывком поставили три связанные ёмкости на донца.
Секунду ничего не происходило и, когда Шарп уже, холодея, решил, что фитиль потух, ложбина исчезла в сером дыму, подсвеченного пламенем. Ветер погнал облако пороховой гари к северу, и тогда лишь по окрестностям раскатился гром взрыва, многократно повторённый эхом.
— Бедные недоумки, — сказал Харпер.
Дым рассеялся. Ложбина была усеяна телами мёртвых и умирающих. Со склонов по живым открыли огонь винтовки. С такого расстояния стрелкам Шарпа было мудрено промахнуться. Первыми погибли офицеры. Следом сержанты. Французы отступили, оставив в ложбине дюжину мёртвых и два десятка раненых. Схватка за Ирати началось.
Полковнику Жану Гудену в одном повезло: партизаны его колонну во время ночного марша не беспокоили. В остальном всё шло вкривь и вкось. В общем, как обычно.
Во-первых, одна из драгунских лошадей поскользнулась на примороженной колее, упала и сломала ногу. Пустяковое происшествие, но в темноте оно стало причиной затора и, как следствие, задержки. В конце концов, животное прикончили и оттащили на обочину. Движение возобновилось, а драгунскому авангарду Гуден во избежание подобных инцидентов приказал держаться в паре километров от головы колонны.
Вины Гудена в несчастном случае не нашёл бы самый въедливый критик, тем не менее на душе у него лежал камень. Удача постоянно играла с ним подобные шутки.
Забрезжил серый рассвет, а до перевала ещё было шагать и шагать. Один из лейтенантов Гудена, больной лихорадкой, совсем сдал, и полковник уступил ему своего коня.
Полковника Кайлю задержка привела в бешенство. Никогда, утверждал Кайлю, он не сталкивался с такой расхлябанностью! Да из деревенского дурачка вышел бы командир способнее Гудена!
— В полдень мы должны были быть на перевале! — шипел Кайлю Гудену, — А теперь, дай Бог, к ночи доволочиться!
Гуден в пререкания с Кайлю не вступал. Что тут можно поделать? Лишь двигаться вперёд, благодаря судьбу за то, что гверильясы мирно почивают в постельках.
Через три дня, прикидывал Гуден, он и его люди будут в казармах во Франции. Через три дня Орёл Кайлю будет в безопасности, и Гудену перестанут мерещиться ружья расстрельной команды. Через три дня, если на перевале не окажется англичан.
Вскоре после разговора с Кайлю случилась вторая неприятность. Ось одной из телег, нагруженной нехитрым скарбом солдат гарнизона, лопнула. Лошади, прежде чем их остановили, успели протащить повозку по неровностям дороги. Недалеко, но достаточно, чтобы превратить телегу в кучу обломков, оглядев которые, Гуден испустил тяжёлый вздох.
Полковник разрешил подчинённым забрать из их добра то, что они могли унести на себе. Остальное пришлось бросить.
Кайлю, сатанея от очередной задержки, шипел сквозь зубы проклятия. Гуден отмалчивался. Он лишился единственной своей ценности — его индийских дневников. Тетрадей, в которых были чуть ли не поминутно описаны счастливые годы, когда он думал, что ему удастся выдворить англичан из Индии. Как он был наивен тогда.
Гуден часто вспоминал Индию, и скучал по жаре, по её странным запахам, по ярким краскам и непостижимости. Он скучал по варварскому великолепию туземных армий, по чуждому для европейского глаза ночному небу и ласковому солнцу. А, может, он скучал по самому себе, молодому, самонадеянному, не сомневающемуся в том, что мир готов лечь к его ногам.
Иногда он жалел себя, и в такие минуты Гуден винил во всех своих бедах английского парнишку по фамилии Шарп. Англичанин пришёлся по душе полковнику. Забавно, потому что именно Шарп стал причиной первого поражения Гудена. Первого поражения, положившего начало остальным. Собственно, даже сейчас, за исключением редких приступов жалости к себе, полковник ни в чём Шарпа не винил. Он смог увидеть в Шарпе прирождённого воина. Такие нечасто рождаются на свет. Императору Шарп бы понравился. Везучий стервец.
С той поры много воды утекло. По Испании гремело имя британского офицера Шарпа. Порой Гуден спрашивал себя, не тот ли это Шарп? Вряд ли, конечно. Высокомерные островитяне не поощряли толковых рядовых производством в офицеры. К тому же, испанский Шарп был стрелком, а индийский носил красный мундир. Тем не менее, Гудену хотелось всё же верить, что это тот самый Шарп. Достойный был парень. Выбился он в офицеры или сгнил в индийской земле? Европейцы в Индии не заживались.
Размышления помогали сгладить горечь потери дневников, скоротать путь и пропускать мимо ушей шпильки Кайлю. Беременная Мария стонала с уцелевшей телеги. Гарнизонный хирург, кичливый парижский индюк, ненавидевший Испанию, доложил Гудену, что девчонка окочурится, если не вскрыть ей брюхо.
— Плод идёт наружу боком, — пояснил он, — А должен головой.
— Вы вскроете ей живот, и она погибнет, — сказал Гуден.
— Может быть, — пожал плечами коновал. Возню с «солдатскими подстилками» он ненавидел ещё сильнее Испании, — Если не вскрою, окочурится точно.
— Постарайтесь, чтобы она не умерла до Ирати, — попросил полковник, — А в Ирати прооперируете.
— Ну, не знаю, не знаю… — с сомнением протянул врач.
Далёкий раскат, похожий на гром, расколол тишину. Гром? Небо было серым, но не грозовым. Подтверждая возникшие у Гудена подозрения, донеслись приглушённые расстоянием выстрелы.
— О! — торжествующе поднял палец Кайлю, осадив лошадь рядом с седовласым полковником, — Впереди враг!
— Не обязательно впереди, — возразил Гуден, — Горы обманчивы, и звук может идти откуда угодно.
— Они поджидают нас, — настаивал Кайлю, картинно воздевая руку, — Бросили бы баб, уже были бы там. Вы за это в ответе, Гуден. Потеряем Орла, будьте покойны, император узнает, кому он обязан позором.
— Как вам угодно, — равнодушно сказал Гуден.
— Бросьте баб, Гуден! Ничего с ними не станется! — взмолился Кайлю, — Рванём вперёд и до сумерек будем на перевале.
— Женщин я не брошу. А в Ирати мы и так доберёмся задолго до сумерек. Тут уже недалече.
Кайлю плюнул в сердцах и пришпорил скакуна.
Гуден нахмурился. Он до крови стёр пятки, но лейтенанту его лошадь была нужнее.
Полковник шагал, стараясь не обращать внимания на саднящие ступни, на визгливый голос срывающего на подчинённых злость Кайлю, на горестные надрывные стоны роженицы.
Набожностью Гуден не отличался, однако, приближаясь к Ирати, где шёл бой, полковник молился. Он молил Господа ниспослать ему победу, крохотную победу, способную перечеркнуть годы поражений. Чуда, Господи, рождественского чуда, взывал Гуден. Я не хочу уходить в мир иной «полковником Неудачей»!
Генерал Максимилиан Пикар протолкался вперёд, к выходу из ложбины. Взору его предстала невесёлая картина: убитые и умирающие гренадёры среди обломков бочек, пять рядов нетронутых бочонков на дороге. Не слишком удачное начало. Винтовочная пуля свистнула над головой генерала, но он её даже не заметил.
— Сантон! — взревел Пикар.
— Да, мсье? — начальник штаба был тут как тут.
— Одну роту сюда. Уничтожить бочки залповым огнём. Ясно?
— Ясно, мсье.
— И пошлите вольтижёров очистить косогоры.
Генерал махнул рукой в сторону склонов расселины, на которых дымки выдавали позиции стрелков. Пикар полагал, что наткнулся на засаду гверильясов, но даже знай он, что имеет дело со стрелками, едва ли что-то изменилось бы. Пикар искренне считал, что перед его лёгкой пехотой никому не устоять.
— Живей! — нетерпеливо прикрикнул Пикар, — Я не намерен торчать здесь до вечера!
Он повернулся, и пуля, пробив полу его плаща, вздула её парусом. Пикар оглянулся и погрозил кулаком невидимому противнику:
— Сукины дети!
Сукины дети, которым не помешает преподать урок под Рождество.
— Трубач! — позвал Шарп.
Тринадцатилетний мальчонка с горном помчался к майору от рядов батальона.
— Труби сигнал к отступлению, парень, — приказал Шарп и, видя удивлённо поднятые брови Харпера, объяснил, — Лягушатники пустили вольтижёров. Смысла нет наших стрелков держать на откосах. Своё задание они выполнили.
Трубач набрал воздуха и, поднеся к губам рожок, выдул переливчатый сигнал. Звук повторило эхо, и Шарп заметил в подзорную трубу, как вскинул голову французский командир.
— Ещё разок! — кивнул трубачу Шарп.
Польза от сигнала была двойная. Отзывая стрелков, труба одновременно давала понять французам, что им противостоят регулярные войска, бывалые и закалённые в боях. Французы вертели головами, выискивая взглядами невидимого трубача. Жестом отпустив сигнальщика, Шарп скомандовал Собственному принца Уэльского Добровольческому:
— Батальон! Вперёд… — пауза, — …Марш!
Строй глубиной в два человека двигался почти идеальной линией под развевающимися знамёнами. Любо-дорого посмотреть.
— Батальон! — зычно гаркнул Шарп, едва полк оказался на гребне, явив себя врагу, — На месте стой! Штыки примкнуть!
Шарп не отказал себе в удовольствии устроить для французов небольшой спектакль. Противник понёс первые потери, вследствие чего его боевой дух и так был не на высоте. Надо было ковать железо, пока горячо. Пусть видят лягушатники, что, вскарабкавшись наверх, они будут встречены острыми сорокадвухсантиметровыми штыками опытной британской пехоты.
Прапорщик Николз поинтересовался у Шарпа:
— Что мы делаем, сэр?
— Приглашаем лягушатников на танец, мистер Николз. Посмотрим, хватит ли у них духу принять наше приглашение.
— А у них хватит?
— Вряд ли.
— Почему, сэр?
— Потому что мы ещё до начала танца оттоптали им ноги. Старшина!
— Сэр? — откликнулся Харпер.
— Три захода, старшина. Повзводный огонь и быстро, насколько возможно.
— Есть, сэр.
Дистанция была велика для гладкоствольных мушкетов, но Шарп не намеревался больше убивать. Рождество — праздник мира, а не почерневших тел, распростёртых на мёрзлой дороге. Шарп хотел отбить у французов охоту сражаться.
Он хотел продемонстрировать французам, какой ад разверзнется, если они дерзнут вступить в противоборство с английской пехотой. Пехотой, стреляющей быстрее всех на свете. Он хотел устрашить врага и заставить отступить без боя.
— Назад, мистер Николз, — Шарп направил юного прапорщика в тыл ожидающих команды красномундирных рядов, — Пора, старшина!
Харпер распорядился снять штыки и зарядить оружие. Когда приказ был исполнен, ирландец гаркнул:
— Рота четыре! Рота пять! Огонь!
Две центральные роты выстрелили разом. Приклады толкнулись в плечи, и пороховой дым окутал гребень.
Харпер молчал, опытным солдатам не требовались приказы. Вторя ротам центра, пальнули остальные. Каждая рота была поделена на два взвода. Первый взвод стрелял, второй перезаряжал оружие, и наоборот. Для французов это должно было выглядеть, как ужасающая паровая машина, поочерёдно выбрасывающая смерть с огнём и клубами гари.
Приём повзводной залповой стрельбы был общепринятым. Им впечатлить французов Шарп не надеялся. Козырем британцев была интенсивность огня, и майор с удовлетворением отметил, что центральные роты перезарядили мушкеты ещё до того, как отгремели выстрелы фланговых рот. Мгновение, и те, что отстрелялись, бьют прикладом в землю с патроном в зубах, пока другие жмут курок. Мерный убийственный ритм. Варварская музыка боя.
Лучшая пехота мира демонстрировала своё искусство, и всякий благоразумный человек дважды подумал бы, прежде чем соваться к ним.
Но Пикар не был благоразумным человеком. Он был везучим человеком. Шарп, наблюдая за французами, скрипнул зубами. Его красноречивому предостережению лягушатники не вняли и готовились к атаке.
И тогда с юга, где на южной дороге засел пикет капитана Смита, донёсся выстрел. Шарп крутнулся назад.
Подоспел новый враг.

Часть 3

— Капитан Д’Алембор! — позвал Шарп.
— Сэр?
— Остаёшься за старшего, Далли, а я возьму твою лошадь.
Французская бригада строилась колонной. Колонна могла означать только одно — атаку прямо вверх по крутому склону. Но сначала требовалось расстрелять пятнадцать бочонков, преграждающих путь.
Пороха не было ни в одном из оставшихся бочонков. Тот единственный, что погубил гренадёров, наполнили из запасов Собственного принца Уэльского Добровольческого, а запасы эти были не так уж велики. Французы, не подозревая об этом, прилежно крошили пулями пустые ёмкости, в то время как вольтижёры усердно карабкались по откосам, выкуривая стрелков, которых и след простыл. Час, предположил Шарп. Двинутся в атаку через час, не раньше, да и атаковать будут без особого рвения. Так что время есть.
Тревожила майора та тысяча, что приближалась с юга. Тем отступать было некуда. Позади их ждали безжалостные гверильясы, а от родины отделяла тонкая цепь красных мундиров. Шарп проскакал по деревне и подъехал к сторожевому посту.
— Они ещё далеко, сэр, — сконфуженно уточнил капитан Смит, боясь получить от Шарпа выговор за то, что всполошил командира раньше времени.
— Правильно сделали, капитан, — успокоил его Шарп, доставая подзорную трубу.
— Жарко там у вас, сэр? — осведомился Смит робко.
— Пока нет. Мы показали лягушатникам, чем будем их угощать, но они всё ещё напрашиваются к нам на рождественскую трапезу.
Шарп, наконец, разглядел французов. Впереди ехали драгуны, за ними — телега, окружённая женщинами с детьми. Замыкала колонну пехота.
— Хорошо, — произнёс Шарп.
— Что «хорошо», сэр?
— Они ведут с собой жён и потомство. Значит, есть надежда убедить их сдаться без боя.
Что-то сверкнуло над киверами пехотинцев, и Шарп присвистнул:
— Ух ты, Орёл! Отличный подарок нам под Рождество!
Майор сложил трубу. Эвакуирующемуся гарнизону до перевала добрых два часа хода.
— Приглядывайте за ними, — приказал Шарп капитану и, повернув лошадь д’Алембора, помчался обратно к границе.
Сейчас всё зависело от того, насколько решительно настроена французская бригада. Провозись они с подготовкой к атаке достаточно долго, чтобы с юга подоспели их соотечественники, полку Шарпа не выстоять.
Слава Богу, английскую демонстрацию силы командир бригады воспринял, как вызов. Дорога была расчищена от бочек, и вольтижёры рассыпались на подступах к перевалу предвестием скорой атаки. Шарп выслал им навстречу своих застрельщиков.
— Мистер д’Алембор! Лёгкую роту вперёд! Насыпьте соли на хвост вольтижёрам!
Храбрые ребята французы, думал Шарп. Храбрые и безрассудные. Жаль, что не удалось остудить их пыл без крови. То, что перед ним сопляки-новобранцы, Шарп видел из неумелых действий вольтижёров. Дети совсем. Оторванные от мамкиной сиськи, наскоро обученные и брошенные на смерть дети. Жестоко и глупо.
Позади вольтижёров пришла в движение французская колонна. Шестьдесят рядов по тридцать солдат в каждом. Величественное зрелище и отличная мишень. Совесть кольнула Шарпа. Это не война, это убийство. Впрочем, убийство, в котором виноват не Шарп, а французский командир. Майор отозвал Лёгкую роту обратно и послал на юг, к Смиту. Драгуны могут вырваться вперёд. Стрелки их отгонят.
— Сам-то не спеши, Далли, — остановил д’Алембора Шарп, — Для тебя у меня есть особое задание.
Срезая углы виляющей дороги, колонна потеряла чёткость очертаний. Французы были уже шагах в ста от гребня. Подъём не дался им легко. Несмотря на холод, пот струился по их лицам.
Задирая головы, уставшие французы видели наверху только группу офицеров. Шарп убрал полк из поля зрения врага, намереваясь выдвинуть вперёд лишь в последнюю минуту.
— По-моему, пора, сэр, — сказал д’Алембор.
— Рано.
Выбивающие дробь в центре колонны барабанщики время от времени прерывались, давая возможность солдатам выкрикнуть: «Vive l’Empereur!», однако клич выходил жидким. Солдаты слишком вымотались, да и просто боялись.
— Пятьдесят шагов.
— Пора, старшина, — кивнул Харперу Шарп.
Пропуская вперёд красные шеренги, он старался подавить в себе жалость к молокососам-французам, вспыхнувшую так некстати.
— Огонь! — скомандовал Харпер.
Двойная линия красномундирников разом нажала на спусковые скобы, и свинцовый шквал ударил по синим рядам.
— Повзводно, от центра, огонь! — выкрикнул Харпер.
Машина смерти заработала вновь. Шарп больше не видел колонны. Всё закрыла серо-белая завеса порохового дыма. Впрочем, майор мог представить, что за ужас творится внизу. Два передних ряда французов смело сразу. Следующие ряды, спотыкаясь о мёртвых и раненых товарищей, продолжали шагать и тоже гибли.
— Целься ниже! — гаркнул Харпер, — Ниже цельсь!
Дым вонял тухлыми яйцами. Щёки солдат, обожжённые вспышками затравки на полках мушкетов, покраснели. Трава перед шеренгами горела, подпаленная тлеющими клочьями пыжей. Грохотали приклады, ударяясь о землю, лязгали в стволах шомпола, прибивая заряд. Гремели залпы. Французы ответного огня не вели. Старая история. Задние ряды колонны палить не могли, а передние выкашивались британскими пулями прежде, чем успевали прицелиться.
Шарп послал солдата выглянуть из дымной пелены и доложить, что делают французы.
— Бегут, сэр! Как зайцы бегут! — возбуждённо проорал тот.
— Прекратить огонь! — распорядился Шарп.
Дым медленно рассеивался, и вскоре майор своими глазами мог оценить масштаб нанесённого врагу ущерба. Кровь, ужас и нагромождение трупов. Как всегда, когда французская колонна сталкивается с английской линией.
— Мистер д’Алембор!
— Сэр?
— Соорудите белый флаг и езжайте на юг. Встретьтесь с их главным, оповестите его, что с французской бригадой мы покончили и сделаем то же самое с его бандой, если у него не хватит мозгов сдаться.
— Сэр! Сэр! Ну, пожалуйста, сэр! — прапорщик Николз чуть ли не танцевал вокруг Шарпа и д’Алембора, — Можно и мне с ним, сэр? Пожалуйста, сэр! Я французов не видел никогда! Ну, не близко!
— А не боитесь, что они загрызут вас, мистер Николз? У них ведь вот такенные зубы! — строго спросил д’Алембор, показывая руками, какие здоровые зубы у французов, но, глядя на недоверчивое лицо Николза, не выдержал и прыснул.
— Возьмите у кого-нибудь лошадь и езжайте, — разрешил Шарп, — Но рот держать на замке. Говорить будет мистер д’Алембор.
— Так точно, сэр! — восторженно воскликнул прапорщик и побежал искать коня.
Шарп обратился к северу. Ни припасов, ни людей для того, чтобы позаботиться о французских раненых, у него не было, так что требовалось послать кого-то под белым флагом сообщить командиру бригады, что им позволено забрать своих увечных товарищей с поля боя.
Тем более, Рождество.
Полковник Кайлю смотрел на приближающихся английских офицеров с белым флагом, и злился. Трус Гуден сдастся. Кишка у него тонка для драки. Сдастся и отдаст врагу без боя Орла. Орла, вручённого 75-му полку самим императором.
Нет, решил Кайлю, никогда! Кипя от ярости, он пришпорил коня и помчался догонять Гудена.
Тот оглянулся, махнул Кайлю рукой, приказывая остановиться, но командир 75-го полка обогнал седого полковника и достал пистолет.
— Убирайтесь! — заорал он англичанам, — Убирайтесь!
— Вы — главный, мсье? — мирно спросил у него д’Алембор по-французски.
— Убирайтесь вон! Вам тут ничего не обломится, — бесновался Кайлю, размахивая пистолетом, — Нам плевать на вашу белую тряпку! Вон!
Подкрепляя свои слова, он угрожающе нацелил пистолет на младшего из англичан, сжимавшего шомпол с привязанным белым платком, и демонстративно взвёл курок.
— Всё в порядке, Чарли, — спокойно сказал д’Алембор, — Он не осмелится выстрелить. Мы же парламентёры.
Перейдя опять на французский, капитан обратился к Кайлю:
— Мсье, я требую сообщить мне, кто у вас главный!
— Убирайтесь! — рявкнул ему Кайлю.
Лошадь Николза сделала шаг вперёд, и полковник, нервно дёрнувшись, неожиданно для самого себя нажал курок.
Раздался выстрел. Белый флаг выпал из ладони прапорщика. Секунду Николз недоумённо взирал на Кайлю, затем беспомощно повернулся к д’Алембору. Тот протянул к нему руку, но мальчишка уже падал из седла.
Пуля вошла в середину одной из петель видавшего виды золотого шнура, любовно нашитого на шинель матушкой Николза, и пробила его сердце.
Кайлю тупо уставился на пистолет, будто не понимая, как такое могло случиться. Грянул второй выстрел, и Кайлю, уткнувшись в гриву коня, медленно вывалился под копыта.
Полковник Гуден спрятал дымящийся пистолет обратно в кобуру.
— Я — главный, — тускло сказал он д’Алембору по-английски, — К стыду своему, я главный.
— Я приехал предложить вам почётную сдачу, сэр, — произнёс д’Алембор.
По лицу Гудена он видел, что ответ будет утвердительным. Битва окончена.
Шарп наблюдал за французами, выносящими с поля боя раненых, когда ему доложили о смерти Николза. Вне себя от боли и ярости, майор помчался в деревню.
Пинками проложив путь сквозь толпу обезоруженных французских солдат, он ворвался в зал постоялого двора:
— Что за тварь убила моего офицера?
Высокий седовласый француз с достоинством выпрямился:
— Тот, кто лишил жизни парламентёра, убит, мсье. Мною.
Шарп застыл. Ладонь, сомкнутая на рукояти палаша, разжалась.
— Полковник Гуден? Вы?
Гуден улыбнулся:
— Oui, Caporal Sharpe.
— Я уже не капрал, сэр. Майор.
Шарп шагнул к Гудену, протягивая руку, но полковник схватил его в охапку и расцеловал на глазах расплывшегося в улыбке д’Алембора.
— Я знал, что это вы! — сказал Гуден, держа Шарпа за плечи, — Горжусь вами, Шарп! Безмерно горжусь!
Слёзы текли по щекам полковника.
— Сожалею, что ваш офицер погиб. Я не успел ничего сделать.
Дверь кухни распахнулась, и вошёл Дэниел Хэгмен:
— Надо ещё полотенец, сэр! — обратился он к д’Алембору.
— Ты чем там занят, Дэн? — полюбопытствовал Шарп.
— Роды принимаю, сэр, — ответствовал тот, как будто это была самая обыкновенная вещь для стрелка: в Сочельник принимать роды, — Я в родах смыслю малость. Доктор-лягушатник хотел девчонку распанахать, тогда бы ей крышка, но я принимал ягнят, так что знаю, что делать. Спасибо, сэр.
Он взял у д’Алембора ворох тряпок и нырнул обратно в кухонный полумрак, развеиваемый парой свечей.
До появления майора Гуден с д’Алембором пили вино. Шарп сел за их стол и, налив себе полную кружку, осушил её одним глотком.
— Выходит, сэр, это вас взяли в плен мои ребята на южной дороге? — уточнил он у Гудена.
Тот развёл руками:
— Выходит, так, — он подмигнул д’Алембору, — Когда-то Шарп был моим пленником, а до этого — моим капралом.
— Сколько воды с тех пор утекло… — качнул головой Шарп, — Как вы поживаете, сэр?
— По чести говоря, не очень, — признался Гуден, — Как видите, я всё ещё полковник. После Серингапатама как-то всё пошло не так.
— Не может быть. Вы — лучший офицер, с кем меня только сводила судьба.
Гуден невесело улыбнулся:
— Спасибо, Шарп, но даже лучшим офицерам нужна удача и победы.
— Расскажете мне подробнее, сэр? Рождественская ночь располагает к длинным историям. Расскажете?
И Гуден начал рассказ.
Генерал Максимилиан Пикар был несчастен. Сидя у затухающего костерка в студёной долине, он под стоны раненых привыкал к печальному факту: его побили.
Поражением запахло сразу, стоило Пикару увидеть наглый спектакль, устроенный англичанами в самом начале, но счастливая звезда никогда не подводила Пикара, и он верил, что не подведёт она его и на этот раз. Он самонадеянно послал колонны наверх, к тонким шеренгам красных мундиров, и его зелёные новобранцы вместо восторга победы изведали горечь поражения.
Генерал отхлебнул из фляги коньяка. Было три утра, но спать Пикар не мог. Рождественские звёзды ярко сияли на очистившемся небосводе, однако они не могли рассеять мрак в душе генерала.
— На Гудене можно ставить крест, — поделился он с майором Сантоном, — Если мы не смогли справиться с англичанами, куда уж «полковнику Неудаче»!
— Точно, мсье, — поддакнул Сантон.
— Собственно, Гудена мне не жаль, — рассуждал Пикар, — Жаль Кайлю. Кайлю — солдат. Попади он в плен, и в плен попадёт что?
— Орёл, мсье.
— Орёл, — вздохнул Пикар. — Мы потеряем одного из императорских Орлов.
Глаза генерала наполнились слезами:
— Не поражение обидно, Сантон, — не совсем искренне признался он, — Обидно потерять Орла. Его повезут в Лондон на потеху их полоумному королю и толстомясому принцу. Орёл Франции, военнопленный.
Сантон молчал. Что тут скажешь? Не было для французского военного позора горшего, чем утрата Орла. Бронзовая пустотелая статуэтка на синем древке с укреплённым на нём трёхцветным знаменем. Но этой статуэтки касался император, и каждый из Орлов был святыней.
И там, в холмах, одной из этих святынь грозил позор и плен.
— Я бы всё снёс, — горестно бормотал Пикар, — Только не это.
Словно отвечая ему, из холмов раздался адский шум.
Разбитой французской бригаде, зябнущей в долине, показалось, что там, наверху начался Армагеддон, битва битв. Не хватало басовитого буханья артиллерии, но немногие бывалые солдаты в бригаде божились, что никогда не слышали такой адской пальбы. Треск залпов повторяло и множило эхо. Дикие вопли, улюлюканье перекрывал порой голос трубы, спешный и тонущий в хоре мушкетов. Хоре резком и режущем уши, будто несмазанные петли распахивающихся ворот преисподней.
— Надо идти на подмогу! — подскочил Пикар.
— Не получится, мсье, — Сантон указал на гребень.
Луна освещала стерегущую перевал линию британцев. Стрелки.
— Гудену придётся прорываться без нас, — заключил Сантон, пряча взгляд.
И Гуден прорывался. Стрельба не стихала, а, наоборот, усиливалась. Пикар придерживался мнения, что дерётся Кайлю, больно уж не походило такое упорство на Гудена, которого знал генерал. Время от времени небо за гребнем подсвечивало зарево, как если бы разом палила группа мушкетов, и скоро волна удушливого дыма перелилась через перевал.
Наверху за гребнем Шарп зарядил винтовку. Он делал это автоматически, со скоростью, выработанной годами тренировок. Приложив оружие к плечу, он направил дуло в небо и нажал на спуск.
— Быстрей! — крикнул майор, — Быстрей!
Красномундирники и стрелки вокруг послушно подняли вверх ружья и выстрелили по звёздам. Они палили, в перерывах исторгая из лёгких дьявольские стоны и визг.
— Несладко нынче ангелочкам, сэр, — ухмыльнулся д’Алембору Харпер, — Мы им перья повыщипаем из задниц!
С этими словами он дёрнул спусковую скобу семистволки, и кое-кто из французов в долине перекрестился, решив, что в дело вступила артиллерия.
— Быстрей! — орал Шарп. — Vite! Vite!
Повинуясь его команде, кучка французских солдат прицелилась в далёкие заснеженные пики и спустила курки.
Дэниел Хэгмен пробрался к полковнику Гудену и прокричал:
— Девочка, сэр!
— Девочка? — переспросил тот, — А я ожидал мальчика! Рождество же.
— Крохотная хорошенькая девчушка, сэр! Выжили, сэр. И она, и мамка её. Женщины ваши за ними присмотрят. Скоро можно будет отправляться.
Шарп ухмыльнулся Гудену:
— Холодна ночка для появления на свет, а, полковник?
— Она жива, Шарп. И мать жива. Вот что главное.
Шарп разрядил в небо винтовку:
— Студёную пору выбрал крошка Иисус, чтобы осчастливить нас своим рождением.
Гуден улыбался:
— Думаю, в Палестине теплее, чем здесь. Наверно, Палестина больше похожа на Индию, чем на Испанию. Сомневаюсь, чтобы Иисус сглупил, рождаясь в холодных краях.
— Ну, в армии Он не служил, значит, точно был поумнее нас с вами, — рассудил Шарп, забивая в ствол очередную пулю.
Французы перемешались с англичанами. Как сумасшедшие они посылали в небо свинец порцию за порцией, словно надеялись выстрелять там новые дырки для звёзд.
— Живей, ребята! — подгонял их Шарп. — Vite! Салют в честь Рождества Христова! Живей!
Через полчаса Мария и её новорождённая дочь, заботливо укутанные в одеяла, были осторожно уложены на телегу. Пусть не от волхвов, но дитя получило дары: серебряную пуговицу с куртки стрелка; сломанную накладку из слоновой кости, подобранную красномундирником на поле битвы под Витторией; золотую гинею от капитана д’Алембора.
Убедившись, что мать и дитя устроены, возчик хлестнул лошадей, и телега, окружённая женщинами с детишками, в сопровождении сотни солдат из гарнизона Гудена двинулась на север. Их полковник шёл последним.
— Держите, сэр, — неловко сказал Шарп, догоняя Гудена.
Он протягивал седому полковнику Орла.
Гуден секунду смотрел на Орла, потом поднял взгляд на стрелка:
— Уверены, Шарп?
Майор улыбнулся:
— У меня один есть. Второй мне без надобности.
Гуден взял Орла, затем крепко обнял Шарпа на прощание:
— После войны, Шарп?
— Бог даст, свидимся, сэр.
Остался последний штрих. Стерегущие гребень зелёные куртки пальнули из винтовок и, будто под натиском противника, прыснули в стороны.
Снизу из долины генерал Пикар с бесконечным изумлением взирал на группу соотечественников, появившуюся на дороге. Всего лишь десятая часть тех, кого ждал Пикар, но они с боем проложили путь сквозь ряды вражеской пехоты и даже не бросили воз.
Беглецы отстреливались. Вспышки выстрелов блестели на металле гордо воздетого над киверами предмета. Генерал схватился за подзорную трубу и ахнул. Орёл!
— У них Орёл! — не веря своим глазам, заорал Пикар, — Они спасли Орла!
И его подавленные поражением бойцы ответили ликующим рёвом.
Пальба с перевала сходила на нет. Дым таял, развеиваемый ветром. Красномундирники и стрелки обменивались ухмылками. Забавное вышло Рождество. Жаль было мальчишку Николза, да только бедняге не светило ничего другого. Все в полку знали, что мистеру Шарпу с прапорщиками не везёт. По крайней мере, похоронили мистера Николза во Франции. Майор Шарп настоял. Парень горел желанием сразиться с французами и заслужил право на крохотный клочок французской земли.
Больше никто не погиб. Даже раненых не было. Полк разгромил целую бригаду противника, а в деревне под охраной гренадёрской роты понуро дожидались отправки обратно в Испанию почти девять сотен французов.
Остальные сто вырвались. Сто солдат, их женщины, их дети, их полковник и Орёл. В подзорную трубу Шарп видел, как спешат им навстречу солдаты разбитой бригады, восторженно приветствуют, хлопают по плечам. Видел офицеров, столпившихся вокруг полковника Гудена.
Кто теперь посмеет назвать полковника Гудена «полковником Неудачей»? Полковника Гудена, рождественским утром 1813 года пробившегося к своим. Полковника Гудена, спасшего Орла. Полковника Гудена, героя.
— Как думаете, сэр, докумекают они, что всё подстроено? — спросил Харпер.
— Кто в такое поверит?
— Никто, — хмыкнул Харпер и, помолчав, добавил, — С Рождеством вас, сэр.
— И тебя, Патрик.
— На ужин у нас баранина?
— Точно. Прикупим здесь пару овец. Можешь их прикончить.
— Нет уж, сэр. Не я. Вы, сэр.
Шарп засмеялся. На душе было удивительно легко. Над головой сияло звёздами чистое небо нового рождественского утра. Люди Шарпа были живы, старый друг стал героем, а баранина на праздничном столе ничем не хуже говядины. Славное выдалось Рождество.
Рождество Шарпа.

Перевёл Владис. Танкевич 
Декабрь 2012 года